Д. Н. Мамин-Сибиряк
  главная | добавить в избранное



о авторе
биография
Литературная премия Мамина-Сибиряка
В память о писателе
Портреты
Памятники

публицистика, воспоминания
Из далекого прошлого. Воспоминания
Проводы
Дорога
Дедушка Семен Степаныч
Новичок
Казнь Фортунки
Конец первой трети
Болезнь
О книге
Зеленые горы
Из далекого прошлого. Воспоминания.
Книжка с картинками
Книжка

Очерк Н. И. Кремянской О писателе Д. Н. Мамине-Сибиряке (1962)


Клад (1887)


I


В уездном городе Кочетове "Сибирская гостиница" пользовалась плохой репутацией, как притон игроков и сомнительных сибирских "человеков", каких можно встретить только в сибирских трактовых городах, особенно с золотых промыслов. Чистая публика избегала останавливаться в номерах "Сибирской гостиницы", но навертывались иногда проезжающие, попадавшие в эту трущобу по неведению. Днем в гостинице всегда было тихо, но жизнь закипала по вечерам, и далеко за полночь окна гостиницы светились огнями: темные сибирские человеки играли в карты, кутили на чужие деньги и весело хороводились с подозрительными женщинами. Общая зала всегда оставалась пустой - сибирская публика еще не привыкла к трактиру, и только в бильярдной громко щелкали шары, точно открывалась и закрывалась какая-то громадная пасть, лязгавшая вершковыми зубами. Старик-маркер, в войлочных туфлях и длинном дипломате неопределенного цвета, разбитой старческой походкой шмыгал около бильярда и, считая очки, монотонно повторял недовольным тоном:
- Сорок семь и двадцать четыре... двадцать четыре и сорок семь!
Это был мрачный субъект с испитым, желтым лицом и моргавшими серыми глазами. Он часто морщился, потому что простуженные ноги давали себя чувствовать при каждом неловком шаге. Да и руки тоже болели у старика - сказывался старческий ревматизм. Коротко остриженные седые волосы покрывали угловатую голову, точно серебряной щетиной, а когда старик упорно глядел на кого-нибудь своими маленькими глазками - редкий выносил этот волчий взгляд.
- Чего уперся глазами-то, старый черт!.. - ругались самые отпетые бильярдные завсегдатаи.
Старик презрительно улыбался и машинально выкрикивал свои маркерские цифры. Не одну тысячу верст сделал он, ходя около бильярда, а еще в силах и может ответить за любого молодого. Широкая сутулая спина и длинные руки говорили о недюжинной силе, когда-то сидевшей в этом износившемся старом теле; но что было, то прошло, а теперь старый маркер все ходил около своего бильярда, как манекен. Прислуга в гостинице не любила его за неуживчивый нрав, но хозяин его держал как ловкого человека на всякий случай - он и из беды выручит и других не выдаст. Вообще серьезный был старик, видавший виды, не то что остальная трактирная прислуга, набранная с бору да с сосенки. Звали старика Галанцем - эту кличку он принес с собой в Сибирь из Расеи. Кто он такой и откуда - никто не знал, да никто и не интересовался: просто маркер Галанец - и все тут. Только когда старика сердили, он говорил:
- Эх, вы, варнаки сибирские!..
- А ты как в Сибирь попал, дедка?
- Я? Я - другое... Я по своему делу попал, а не по кнуту. Помирать в Расею пойду... Надоело мне и глядеть-то на вас, варнаков.
После каждого такого объяснения Галанец делался особенно мрачен и ходил около своего бильярда темнее ночи. Разве они, холуи, могут что понимать? Он, Галанец, с полковниками в аглецком клубе играл... да. Меньше полковника туда и хода не было, а это что за публика, и публика холуйская, и прислуга тоже. Никакого обращения не понимает, потому что настоящего никто и не видал. Эх, кабы ноги Галанцу да прежний вострый глаз, бросил бы он давно эту немшоную Сибирь!.. Так, видно, на роду было написано, чтобы с холуями валандаться... От судьбы не уйдешь. Своих гостей старик презирал от всего сердца: разве это настоящие господа, - так, шантрапа разная набралась. Каждый норовит на грош да пошире - одним словом, варнацкая публика.
Тускло горят лампы в бильярдной. В буфете стенные часы пробили одиннадцать. Галанец ходит с машинкой в руках чуть не с обеда. Ноги у него сегодня особенно ноют - чуют, видно, ненастье старые кости. На беду игроки навязались неугомонные: Вася и проезжий адвокат. Оба играют хорошо, но Галанец следит за игрой с презрительной улыбкой: разве так играют?
- Смотри, распухнет шар-то! - дразнит адвокат Васю.
Вася надувается, краснеет и, выцелив шар кием, делает промах. Каждая неудача заставляет его отплевываться. Он в смятой крахмальной рубашке и потертом пиджаке, на ногах туфли, как и у маркера, - барыня, значит, осердилась и арестовала сапоги. Молодое, румяное лицо Васи хмурится, и он сердито взмахивает своей шапкой белокурых кудрей. Этот Вася настоящий мучитель для Галанца: как свяжется с кем играть, так и не уйдет, пока огней не погасят. И зачем только живет человек в "Сибирской гостинице"? Приехал с какой-то барыней да и околачивается третью неделю, а прислуга шу-шу, шу-шу... Оказалось, что Вася состоит при барыне аманом и чуть что напроказит, она сапоги с него снимет, а потом не велит обеда подавать. Сама запрется в своем номере и на глаза его не пускает. Целый день так-то Вася и перебивается в бильярдной, а прислуга смеется над ним же.
- Что, Вася, ножки, видно, заболели?..
- А ну вас к черту! - огрызается он. - Я вот ее задушу, тогда узнает, какой я человек... А сапоги - плевать. В туфлях еще свободнее.
Прислуга смеется, а Вася как ни в чем не бывало только башкой трясет, как хороший коренник. Барыня держала его в ежовых рукавицах. Да и было кому держать: высокая, здоровая, как есть в настоящем соку. Из номера она редко показывалась, и то больше по вечерам. Наверно, убежала от мужа с молодцом да и гарцует в свою бабью волю - так решила номерная прислуга. Мало ли народу околачивается в номерах - всякие и барыни бывают. Вася унижался до того, что выпрашивал у швейцара сапоги, а у официантов занимал по двугривенному.
Итак, Вася играет с адвокатом. Сначала он проигрывал, но, затянув партнера, кончил партию несколькими ударами, как делают ярмарочные жулики.
- Не вредно, - похвалил Галанец, прищуривая от удовольствия глаза. - Ловко сыграно.
- А ты как меня понимаешь, Галанец? - хвастался счастливый успехом Вася. - Не смотри, что я в туфлях сегодня... Тебе дам десять очков вперед.
- Подавишься...
- Я? Давай, сейчас намочу тебе хвост, старому черту...
Проигравшийся адвокат был рад отвязаться от партнера и тоже принялся поджигать старого маркера. Положим, этот адвокат был прохвост и, проживая в гостинице, занимался больше всего обыгрыванием захмелевших купеческих сынков, но старому Галанцу показалось обидно, что над ним смеются такие прохвосты, - они задели его за живое место. "Ах вы... шильники!" - ругался старик, молча выбирая кий. Он редко играл, но теперь нельзя было отказаться.
- Если обыграешь Ваську, закладываю рубль, - поощрял адвокат, усаживаясь на диван. - Да нет, где тебе, Галанец...
- Я могу даже закрыть левый глаз, - хвастался Вася, выпячивая грудь колесом. - С одним правым глазом буду играть.
- Ах вы, шильники!.. - ругался Галанец, размахивая кием. - Да я в аглецком клубе играл в Петербурге... с полковниками... Там меньше полковника не полагается, а не то чтобы какая-нибудь шантрапа. Чему смеетесь, желторотые!
Рассерженный Галанец сначала сделал несколько промахов, но потом успокоился и кончил партию с треском, как играют только старые маркеры. Вторую партию он кончил почти "с кия", не давая партнеру дохнуть.
- Ах, ты... сахар!.. - ругался Вася, разбитый в пух и прах.
В это время Галанец только хотел сделать шара, но остановился, посмотрел на Васю сбоку и спросил:
- Как вы сказали, сударь?
- Я говорю: сахар...
У Галанца задрожал в руке кий. Он еще раз посмотрел на Васю и уже вполголоса прибавил:
- Карпу-то Лукичу сынком приходитесь?..
- А ты почему знаешь?
- Да поговорка-то ихняя... Помилуйте, как мне-то этакого слова не знать? То-то я все присматриваюсь к вам: лицо знакомое, а узнать не могу. А вот поговорку-то узнал...
Вася был сконфужен этим открытием и только таращил глаза на маркера.
- Ну, что же вы остановились? - спрашивал адвокат.
- Не могу... устал... - бормотал Галанец, бросая кий.


II


Ночью в каморке Галанца долго светился огонь. Каморка была крошечная, как нора, где-то под лестницей в номера, но все-таки свой угол, где сам большой, сам маленький. В углу на столе горела дешевая жестяная лампочка, и тут же стояла бутылка с водкой. Вася сидел на стуле, облокотившись руками на стол, а Галанец кружился по комнате.
- А про Поцелуиху слыхали? - спрашивал старик.
- Это где клад-то?
- Шш!.. - зашипел старик, поднимая руку. - Что вы, Василий Карпыч, еще, пожалуй, услышат... Не таковское это дело, сударь.
Вася засмеялся и махнул рукой. Это движение обидело старика, но это было минутное чувство, которое сейчас же сменилось чем-то таким любовным и ласковым... Галанец все смотрел на него, вздыхал и время от времени повторял:
- Эх, Василий Карпыч... а?.. Вася... Ведь еще малюточкой, можно сказать, на руках тебя нашивал, и вдруг... Эх, Вася, Вася, нехорошо! Так нехорошо, что и не выговоришь... Какое уж это занятие - в аманах при барыне состоять! Наши-то холуи зубы моют-моют, даже со стороны тошно слушать.
- Замотался я... ослабел... - шептал Вася со слезами на глазах. - Сам себя презираю... Хошь бы в маркеры куда поступить. Уеду куда-нибудь подальше и поступлю... А то что же это за мода: чуть прогулял лишний час, она и сапоги долой.
- Да кто она-то, дама-то твоя?
- А исправничья дочь, исправника Чистого...
- Это Галактиона Павлыча?.. Ах, боже мой, боже мой!.. Как сейчас его вижу, голубчика... Значит, дочка она ему-то?
- Родная дочь... Она замужем, только уж очень избалована: если у мужа денег нет, Анна Галактионовна и уедет.
- А он-то как же, муж-то?
- Ну, он деньги и добывает, а как добудет - она и воротится. У ней своих много, ну и дурит... Мужа в черном теле держит. Я выпью, дедка.
- Пей, голубчик... Ах, какое дело, какое дело!.. И даже в уме-то не представишь себе... Ежели бы такая дама подвернулася покойнику Карпу Лукичу, да он бы ее узлом завязал. Вот какой был человек необыкновенный... А вы, Василий Карпыч, насчет сапог не сумлевайтесь; мы это в лучшем виде оборудуем. Ах, какое дело, какое дело!..
- Мне вот только выпить, я ее убью, змею...
- Зачем убивать, Васенька... Пусть ее поживет: не ты, так другой найдется. Наскочит на такого хохоля, что овечкой сделает... Ну, да это все пустое. Погоди, оборудуем... Вот что, Вася, ты не ходи туда, в номер, а ночуй здесь, у меня. Я на полу прилягу, а ты на кровать...
- А она искать меня будет.
- Пусть поищет... А то я и сам схожу к ней. С полковниками разговаривал, небось, тоже в зубах у нас не завязнет. Так прямо и скажу: я и папеньку вашего Галактиона Павлыча даже весьма знал, уж вы извините, а это не порядок...
- Ну?
- А то как же, Вася? В женскую, мол, вашу часть я не вхожу, а свою мужскую могу понимать и даже превосходнее других прочих.
- Нет, ты не ходи: плевать... Пусть ее разорвет со злости.
Вася обрадовался предложению Галанца и сейчас же улегся на его кровать. Он даже улыбался при мысли, как будет рвать и метать Анна Галактионовна, э, плевать, пусть лопнет! Правда, кровать у Галанца, вымощенная из старых досок, гнулась и трещала под ним, да и ноги пришлось согнуть, но все-таки лучше, чем слушать там, в номере, попреки да ругань. Старик в это время успел устроиться на полу, охая и покряхтывая. Он потушил свою лампочку и долго ворочался на своем жестком ложе.
- Василий Карпыч, вы спите?
- А... нет, не сплю... - бормотал впросонках Вася. - А что?
- Да так... Вот лежу и про клад все думаю.
- Про какой клад?
- А на Поцелуихе.
- И не думай лучше: ничего не придумаешь. Отец в землю от этого клада ушел...
- Ах, боже мой, кому ты сказываешь-то, Вася? Ты меня бы спросил лучше, как это самое дело было... Да. Тебя еще тогда и на свете не было...
- Рассказывай...
Пауза. Старик пошарил рукой по полу, угнетенно вздохнул и сел. Его старые глаза через окружавшую ночную темноту глядели вдаль, далеко, на то, что случилось тридцать лет назад. Ах, как все это было давно, и вместе точно все случилось вчера!
- Я тогда в аглецком клубе маркером служил, - начал старик, разводя руками. - Ну, а "Дрезден" в Конюшенной - модные номера так назывались. В "Дрездене" у меня швейцар был знакомый. Так вот этот швейцар - Никитой его звали - и приходит ко мне этак с утра, когда еще господа в номерах спали. "Григорий, - говорит, - дело до тебя есть". "Какая-такая потребность случилась?" - говорю я. "А такая, - говорит, - не вдруг и выговоришь..." Говорит это, а сам смеется. Хорошо. Ну, он и рассказывает: приехали, грит, в "Дрезден" два господина, не то, чтобы настоящие господа, да и к купцу нельзя применить. Заняли, грит, лучший номер и сейчас спать; целые сутки спали. Мы уж, грит, хотели полиции объявлять, ну, а они в этот раз и проснись. Потребовали самовар, водки и закуски. Фициант подает им все в порядке, как следует порядочным господам, а они его на смех подняли. "Ты, - грит, - за кого нас принимаешь?" Всю эту номерную закуску назад, а заказали себе целое блюдо телячьих почек и четверть водки. "Это, - грит, - по-нашему, по-сибирски"... Ну, обнаковенно, прислуге это самое дело удивительно, а управляющий даже сконфузился, потому в "Дрездене" первые господа останавливаются, а тут сразу такое безобразие. Однако все исполнили... Что же ты думал, они вдвоем целую четверть выпили и целое блюдо почек оплели, а сами даже ни в одном глазу. Люди как люди. Повременили малое место и заказали обед, за обедом опять пили всячины, а сами опять ни в одном глазу. После обеда посылают за мной, чтобы я ложу им в оперу достал. "Как, - говорит Никита, - записать прикажете в кассе?" "Граф Кивакта и князь Эншамо* - так и запиши". Ну, Никита добыл им билет, вечером они поехали. Там уже капельдинеры встречают по-своему: ваше сиятельство, пожалуйте... Хорошо. Прослушали они одно действие, сходили в буфет, а потом и заснули в ложе-то. Натурально вся публика на них воззрилась... Сейчас капельдинер разбудил их и говорит: "Так и так, ваше сиятельство, никак невозможно, чтобы спать в театре". А те ему: "За свои-то деньги нельзя?" "Уж это как вам будет угодно, а только начальство... порядок..." Тогда они встали и ушли, а Никиту на другой день опять в театр: откупи нам эту самую ложу на целый месяц. Хорошо... Вася, да ты никак спишь?
______________
* Кивакта и Эншамо - названия двух речек в тайге.

- Нет, не сплю... Кто же это такие были?
- А ты слушай... Откупили они ложу в театре, а сами опять призывают Никиту и прямо подносят чайный стакан водки. Никита и в рот этого вина не брал, да и должность у него такая, чтобы всегда быть в аккурате. "Не могу, - грит, - ваше сиятельство..." "А ежели, - грят, - не можешь, так пошли кого поумнее себя". Ну, один лакеишка выискался было, а только не вытерпел: на втором стакане ослабел, под руки его из номера вывели. А они в амбицию: что это, грят, у вас за номера такие, ежели удовольствия себе получить нельзя за свои деньги? Одним словом, куражатся, и никакого с ними способа. Вот Никита-то и пришел ко мне: выручи, Григорий. А надо тебе сказать, что смолоду я очень был набалован и водки принимал до неистовства - недаром Галанцем прозвали. На Васильевском острову галанцы летами наезжали, ну, так я с ними хороводился: никто супротив них не может устоять касательно выпивки, а я даже превосходнее их себя оказывал. Конечно, глупость это наша одна... Так за это качество и прозвали меня Галанцем. В праздник нарочно меня наши водили в гавань, чтобы галанцев конфузить. Хорошо... Вот Никита и пришел за мной, чтобы я в "Дрезден" к ним завернул ублаготворить ихних гостей. Опять-таки моя глупость была: пошел. Ну, прихожу это в номер и даже диву дался - таких два осетра, что даже попревосходнее галанцев настоящих будут. Как два дубовых корабельных бруса... ей-богу!.. Признаться сказать, я даже этак маленько оторопел, потому как сам ростом не дошел в настоящую меру. Они поглядели этак на меня: "Можешь?" "Могу, ваше сиятельство"... Натурально сейчас чайный стакан водки и сейчас другой, а я им: "Позвольте третьим закусить"... То-то глупость... Как я третий-то выпил, тогда один встал, подошел ко мне, обнял и расцеловал. "Вот это, - грит, - по-нашему, по-сибирски..." А потом: "Каков ты есть человек?" Очень я им понравился. Который меня целовал, и оказался вашим тятенькой, Карпом Лукичом Полуяновым, а другой-то Логин Евсеич Недошивин. Золотопромышленники сибирские, известное дело, приехали в Питер удовольствие себе сделать, а куда ни сунутся, везде им порядок: то нельзя, это нельзя, третье не полагается. Обидно им сделалось, что препятствуют, значит, карахтеру; зачем, грят, мы ехали-то такую даль? А мне-то обрадовались, как родному, и сейчас вместо себя в ложу стали посылать, чтобы досадить кассиру. Ложа дорогая, а я каждый день и сижу в ней один. Из театра к ним в "Дрезден" и рассказываю все, как и что было... Очень довольные были. Потом заказали отыскать им подходящую французинку, потому как много были наслышаны об этой нации. Денег у них бугры, ну и чудили... Вася, ты никак совсем спишь?
- Да нет же... Рассказывай.
- А на чем я остановился-то?
- Да на француженке... А клад-то скоро?
- Погоди, будет и клад...


III


- С этой французинкой у нас хлопот было весьма достаточно, - продолжал в темноте голос Галанца, - ну, кое-как приспособили. Настоящая французинка, свою квартиру держала на Малой Морской. Только прихожу я в "Дрезден" к Карпу Лукичу и докладываюсь: "Пожалуйте всякое удовольствие получить". А они этак переглянулись и смеются... Дело было за ихним завтраком: блюдо почек и четверть на столе, все по форме. "Кому же, - грят, - ехать?" "Это, - грю, - вам ближе знать, а французинка готова в полной форме". Ну, посмеялись, закусили и начали как будто собираться... Между собой-то перепираются, а я стою в дверях и молчу. Только совсем уж собрались, а покойник Логин Евсеич и говорит: "Карп Лукич, знаешь, что я тебе скажу? Чем к французинке ехать и беспокоить себя, удивим лучше Галактиона Павловича... Он думает, что мы в Питере проваландаемся до осени, а мы к нему прямо на именины и подкатим, как снег на голову". Вот тебе и французинка, думаю про себя, - всю музыку испортят. Тятенька ваш как обрадуется. "И в самом деле, - грит, - чего мы здесь дураков валяем - все нельзя... Удивим Галактиона Павлыча!" Ну, я уж не стерпел и говорю: "Как же, - говорю, - с французинкой? Она, например, ждет в полной форме"... "А ты, - грят, - и поезжай к ней, как в театр за нас ездил, а деньги, что следовает, заплатим: так и скажись - сибирский князь Эншамо".
- Ха-ха... ловко! Что же ты, ездил... а?
Пауза. Галанец в темноте отплевывается и тяжело вздыхает. Вася еще громче хохочет.
- Что же, действительно ездил... - заговорил Галанец, когда немного успокоился от благочестивого негодования. - Главная причина - опять моя же глупость была: пообещали мне всю пару новую, верхнее пальто, шляпу - одним словом, полный костюм от Корпуса. Карп-то Лукич разошелся и часы свои золотые на меня нацепил, а Недошивин перстни свои дал мне. Ох, согрешил я без конца перед господом богом...
- Что же француженка?
- Да ничего... Все одно, как и наши бабы, только одета чисто, даже до чрезвычайности чисто, и обращение имеет свободное. Ей удивительно посмотреть, какие такие сибирские князья бывают, а у меня своя глупость на уме - платье-то все у меня останется... Ох, глупость была, Васенька, а теперь вот и каюсь! Тьфу... Приезжаю я от французинки в карете, а они уж совсем и в дорогу собрались. Посмеялись надо мной, поспросили про французинку, а потом и говорят: "Айда с нами в Сибирь, Галанец! Будешь доволен, а ты нам по нраву пришелся"... Даже подумать хорошенько не дали: собирайся... Что же, думаю, ежели уж такая удивительная линия подошла... Склался я в полчаса и покатил, не знаю сам куда. Дальше своей Ярославской губернии не бывал, а тут на край света... Все-таки ничего, думаю, купцы богатые, не оставят. Признаться сказать, с дороги малым делом чуть-чуть не воротился: так и тянет меня в Питер, и кончено. Как закрою этак глаза, и начнет представляться все: на Невском огни, музыка, швейка одна знакомая, полковники, с которыми на бильярде играл... Чем дальше едем, тем города мельче и народ совсем убогий живет, а бабы - одно только название, что бабы. Мне скучно, а им веселее. Едут и все Питер ругают... Очень уж это им слово не понравилось: "нельзя". Проплыли мы таким манером по Волге, повернули на Каму, а там уж по трахту закатили на двух тарантасах. Объехали эти самые горы и на сибирскую сторону перевалили... Чем дальше едем, тем веселее мои господа: "Вот это наше пошло". Сидят да похваливают... Ну, тут, действительно, и места начались другие и народ особенный. Прямо сказать: сибирский народ, варнак. Переехали Иртыш, катим по степи - и вдруг, братец ты мой, на одной станции и накрыли Галактиона Павлыча. Значит, сам исправник Чистый... Мои благодетели так и охнули: нарочно из Питера приехали, чтобы ему суприз сделать, а он и встрелся. Даже приуныли совсем. Исправник-то расспрашивает их про Питер, а они на меня показывают. "Вот, - грят, - у нас Галанец все произошел". И опять пить меня заставляют: надо же чем-нибудь удивить Чистого. А я как примечаю, что моим благодетелям даже совестно против него: и из Питера уехали не солоно хлебавши и его не могли удивить именинами. Даже из лица спали, туманные такие ходят оба и водку перестали принимать... Чистый-то сметил, в чем дело, и их же впредь на смех поднимает. Хоть назад ворочаться, так в ту же пору. Что же ты думаешь, ведь удумали они штуку... Хе-хе!.. То есть в лучшем виде... Сидим это мы на станции, а Карп Лукич похаживает и говорит: "Ах, ты, сахар ты мой, Галактион Павлыч, соскучился я по тебе..." Ну, натурально, сейчас выпивка. Что ни слово, то хлоп да хлоп... Чистый пьет наряду с ними, могутный человек, а свое дело помнит: "Господа, а мне некогда - через два дня именинник, надо домой поспевать". "Поспеется, сахар ты наш, а именинник не медведь - в лес не уйдет". И опять рюмка за рюмкой... Только и народ был: медведю, кажется, столько не выдержать. И ведь уделали-таки Галактиона Павлыча... Пили они, пили, неочерпаемое, можно сказать, количество, пока он из настоящего разума не выступил. На ногах-то он держится, а разуму в ем уж нет. Помнит одно: ехать надо, потому именинник. Когда его нагрузили вполне, сейчас вывели под руки, усадили в экипаж и пожелали гладкой дороги. Лошади-то и не заложены, а Карп Лукич на козлы и по-ямщичьи ухает, а Недошивин дугу с колокольцами трясет... Потеха чистая! Чистый только мычит: "Пшол!.." - ну и, натурально, заснул. Дали ему с час поспать, а Карп Лукич опять на козлы, а Недошивин за дугу... Тпру!.. Приехали, ваше скородие. Ну, конечно, Чистый ничего не понимает. Вывели его из экипажа, будто на другую станцию приехали, и опять пить. "Мы с тобой, - грят, - вместе на именины едем"... Ну, таким манером двои сутки Чистого из экипажа таскали в избу, а из избы в экипаж. А когда строк вышел, тятенька-то ваш разбудили Чистого, шапочку сняли и говорят: "С ангелом имеем честь поздравить, Галактион Павлыч"... Ей-богу! Что было смеху, что ругани... Чистый-то так расстервенился, что мы едва от него тогда ноги уплели... Все-таки свое сорвали: удивили его, как он именинником-то проснулся. Ох, грехи тяжкие, точно все это вчера было, а никого уж и в живых нет!
- А клад-то когда будет?
- Да в свое время и клад.


IV


- Приехали мы и на место, Васенька. Понравилось мне, как жил Карп Лукич: дом - полная чаша, всего вволю, только птичьего молока недостает. И все этак на сибирскую руку приспособлено, не по-расейски, потому как жисть, значит, вполне привольная. Обзнакомился я со всем и живу себе. Выпал снежок, зима сибирская завернула, ну, мне уж и скучновато стало. Главная причина: делать мне нечего. Известно, нет-нет да и поманит на свою сторону, в Расею. Хорошо около меня, да только все чужое... Раз этак около рождества очень уж я стосковался да и говорю Карпу Лукичу: "Отпустите меня домой, а то без дела чего же мне слоняться". А они только смеются: "Погоди, Григорий, в некоторое время ты мне пригодишься, а работа впереди. У нас все так: год на боку лежим, да одну неделю за два года работаем". Конечно, по-нашему, по-расейски, это даже весьма несообразно, ну, да делать нечего, нанялся - продался. Прошли святки, прошла масленая, а этак неделе на третьей поста Карп Лукич и говорит, чтобы я собирался в дорогу. Весь дом вверх дном повернули, точно вот на войну собираемся. Целый обоз снарядился с нами - значит, в разведки поехали. Хорошо. Рабочих с нами за пятьдесят человек, конюхи, вожаки - войско, да и только. Молебен отслужили, все честь честью справили и в путь. Мамынька ваша провожает нас, а сама как река льется, потому неведомо, когда воротимся. Почитай, весь город сбежался на проводы. Я в кошевой вместе с Карпом Лукичом еду, в том роде, как обережной или подручный. Успел за зиму-то к каждой ихней привычке вполне привеситься: они еще только подумают, а я уже сделал. Едем мы таким родом день, едем два, свернули с трахту на проселок, а с проселка в тайгу: ни конца, ни краю вплоть до китайской границы. Поехали по тропам, по приметам... По дороге в двух местах сделали разведки, да только попусту. Гляжу я на Карпа Лукича и дивуюсь: совсем другой человек, а водки даже ни-ни. Такой у него зарок был положен, что как на дело, так водки ни капли. На первых-то разведках мы позадержались лишнюю неделю, а тут нас весной накрыло. Обождали водополь и поехали дальше верхами, а на стану караул оставили. Ну, тут настоящую муку мы и приняли: то гора, то болото, а то и на горе болото. Переправа за переправой, а речки быстрыя да студеныя... Всего удивительнее для меня оказывали себя лошади: сколь же умна эта самая скотина! По болоту идет, так с кочки на кочку перескакивает, на гору по камням царапается, под гору на хвосте идет - человеку так не сделать, как эта самая таежная лошадь. В седле-то сидеть страшно, только и глядишь, на который бок половчее упасть, в случае чего... А каково такой лошади под Карпом Лукичом идти: четырех лошадей в сутки менял. Ну, думаю, по этаким местам только душу спасать ездить... Приедем на стан - разогнуться нет возможности. Чем дальше едем, горы выше, а в горах опять холоднее. Начали лошади в болотах вязнуть. Пришлось их оставить на втором стану с конюхами, а сами пошли пешком. Грузен был Карп-то Лукич, не может по болоту идти. Тогда нас на лубках с ним через болота перетаскивали... С неделю мы таким манером промаялись, всю душеньку вымотали. Не утерпел я и спрашиваю Карпа Лукича: "Куда это мы идем?" А он мне: "Клад будем искать... Слыхал про Поцелуиху?" Это почесть на самой китайской границе выходило, да и Поцелуих считали до десятка речонок - что ни речка, то и Поцелуиха, а дорога - пьяный черт ездил. Долго ли, коротко ли, доехали мы до большой горы, Белок называется. Карп Лукич и говорит: "Здесь будет последний стан". Начали мы делать разведки в разные стороны. Везде есть знаки на золото, а настоящего дела все-таки нет: нестоящее золото для работы. Почесть целое лето мы таким манером прожили в лесу, обносились, озверели, на людей не стали походить. Этак раз, уж к осени дело было, отбились мы с Карпом Лукичом от партии. От своего Белка пошли к другой дороге, - со стану глядеть, так рукой подать. Мы с Карпом Лукичом да трое рабочих - и все тут. Шли-шли, а гора точно от нас уходит дальше. Однако к вечеру добрели. Место глухое, лес - овчина овчиной. Речка с горы выпала - опять, значит, Поцелуиха. Пошли вниз по речке. Вот тут нам и поблазнило... Идем этак лесом, слышу, Карп Лукич кричит: "Стой!" Я-то позади всех плелся, потому измотался за день. Подхожу и вижу: стоит Карп Лукич осередь поляны и руками разводит, а на поляне камни чернеют. "Погли-ко, - говорит, - Галанец, какие камни-то"... Я приглядел и даже этак обомлел: на поляне-то все тумпасы, да по аршину ростом каждый... "Это самое место и есть", - шепчет мне Карп Лукич. Сколь же и местечко диковинное издалось, только вот в сказке рассказать! А речонка в двух шагах, и в ней такие же тумпасы, точно поросята, лежат в воде. Ударили уж в сумерках ширп на бережку: золото оказалось богатимое. Тут мы и заночевали... А Карп Лукич всю ночь не спал: полежит-полежит у огонька и опять пойдет осматривать эти тумпасы, да к речке - и мне не дал спать. Еще, думаю, утонет... Ах, какое это удивительное место было!.. Едва дождались утра, и опять ширп, по ту сторону речки золото еще лучше. По самой речке взяли пробы - опять золото. "Вон он, клад-то", - шепчет мне Карп Лукич, а сам точно пьяный сделался. Ну, поставили мы разведочные столбы, накопали ям и пошли к своему Белку. По дороге рабочие затески делали на деревьях, чтобы не заплутаться. Одним словом, все устроили по форме. Только, сударь ты мой, едва мы вышли к своему Белку: вот тут она, наша гора, совсем на глаза, а пойдем к ней - она точно в сторону отойдет... Оказия!.. Так мы засветло-то и не могли выйти на стан и заночевали где-то в болоте. Утром просыпаемся: Белок-то саженях во ста от нас, мы, как кулики, в болоте мокли целую ночь. Только пошли мы на Белок уж с другой стороны, а не с той, где стан. В тайге это случается... Хорошо. Пришли на стан, поглядел Карп Лукич из-под ручки на гору, где мы были, и говорит: "Вон он, клад-то наш где спрятался"... "Так точно, - говорю я, - Карп Лукич: здесь Белок, тут болото, а там гора, а из горы выпала Поцелуиха с тумпасами". По-настоящему нам надо было торопиться к лошадям, чтобы загодя выбраться из этих местов, а Карп Лукич не утерпел, еще раз захотел побывать на кладовом местечке. Я остался на стану, а он повел с собой почитай всю партию. И что бы вы думали, сударь мой: три дня и три ночи искали они эту речку с полянкой, где мы ширпы били, да так и не нашли... Темнее ночи воротился Карп Лукич и только все спрашивали меня: "Галанец, ведь ты видел тумпасы?" "Точно так-с, Карп Лукич..." "Хоронится, - говорит, - от нас клад-то, точно сквозь землю провалилась полянка с тумпасами".
Что же бы вы думали, сударь мой, мы ведь так ни с чем и выехали из тайги... Первая причина - снега поопасались, а вторая - весь припас у нас вышел, и народ нечем кормить. Ну, приехали домой, Карп Лукич веселый такой: ждет не дождется опять поста, чтобы по последнему пути на Белок выезжать. Нанял рабочих уж по-настоящему, сделал всякую заготовку: харчи, одежду, машину, лошадей - в тайге-то негде взять, всякую малость с собой вези. Опять поехали на Белок по старой дороге и всю муку мученическую приняли в полной форме. Это легко рассказывать-то. Ну, и опять не нашли Поцелуихи. Так задарма целое лето пробродили по горам да по болотам, а домой опять воротились ни с чем. Затуманился мой Карп Лукич, потому как за два года шатания по тайге сильно деньгами подшибся. Однако на третью весну опять мы в поход собрались... Где только можно, везде денег добывали, а я стал примечать за Карпом Лукичом так, что будто он в исступлении ума делается. Начал даже заговариваться и все Поцелуихой этой бредит: видит ее во сне и наяву. Опять поехали мы в тайгу и целое лето задаром прошатались, и все около Белка. Близко осени было дело, надо ворочаться домой, а Карп Лукич говорит: "Помру здесь, а найду Поцелуиху"... Крепкий был человек, а тут изняло. Ходит по стану и бормочет: "Это Белок - тут болото... тут гора, с которой выпала Поцелуиха". Уж это лето нам и задалось же: мошки, комары - житья нет. Лошадей поморили, рабочие ропщут, а Карп Лукич все на своем стоит: здесь Белок, там болото, там гора, с которой Поцелуиха выпала. Близко уж осени было дело. Я в одной палатке с Карпом Лукичом жил. Только раз просыпаюсь ночью, а в палатке кто-то плачет. И так тихонько плачет, совсем по-ребячьи. Достал я огня, гляжу, а это Карп Лукич: сел на постель, ухватил голову руками да и заливается... Ах ты, боже мой, что же это такое? Я его утешать, а он пуще... Да и меня на сумление навел. "Скажи мне, - грит, - помнишь ты отлично, как все дело было, когда мы полянку с тумпасами нашли?.." "Даже, - говорю, - очень превосходно помню; как сейчас, вижу и полянку, и тумпасы, и речку, и место, где ширпы мы били". "Да, может, ты, - грит, - ошибся; обнесло нас, поблазнило... Мало ли что в лесу бывает с человеком!" "Что вы, - говорю, - Карп Лукич, спросите рабочих, которые с нами были..." Конечно, что тут спрашивать: на свои глаза свидетелей не надо, а просто Карп Лукич начал мешаться в своем разуме. Тронулся человек... Да и меня, признаться, тоже оторопь взяла: в самом-то деле, не поблазнило ли тогда нам!.. Ну, сидим мы на стану под Белком, а уж пошли заморозки - того гляди, выпадет первый снежок, а тогда в тайге смерть без смерти. Лучшие вожаки плутают, потому как все приметы снегом засыплет, да и лес совсем другим оказывает. А Карп Лукич уперся - не пойду, и кончено тому дело. Уж мы его уговаривали и так и этак - приступу нет. Рабочие забунтовали... Ну, тут и вышел с нами грех. Ах, какой тяжкий грех, Васенька, случился, что, кажется, и не рассказать! Одна страсть... Этак утром просыпаемся, выхожу я из палатки, а кругом бело, точно саваном покрыло все... Саван и был. Господи, что только тогда у нас было: рабочие-то совсем озверели и чуть Карпа Лукича не убили. Так с ножами к горлу и приступают... Известно, тоже не от ума люди на стену лезут. Ну, поругались, пошумели, забрали все, что можно, и ушли, а мы с Карпом-то Лукичом вдвоем и остались, да еще лошадь заморенная с нами. Я его уговариваю идти домой, а он свое толмит: помру здесь. А снег-то идет да идет. Ну, думаю, пришла наша смертынька с Карпом Лукичом, догуляли... Запасов осталось у нас дня на три всего, как я уговорил-таки его идти - не помню. Пошли, а лошадь за нами... И умная это тварь, лошадь. Столь она умна, столь умна, что вот только не скажет: чувствую, мол, я, что подвержена я во всем человеку и без вас мне пропасть. А партия-то, что раньше нас вышла со стану, на вторые сутки заплуталась в тайге. Пошли споры да раздоры: одни говорят - туда идти, другие - совсем наоборот. Разбились кучками, и всяк в свою голову ломит. Ну, таким манером они почитай все выбились из сил, да в тайге и перемерзли: кто с голоду, кто с натуги, других зверь задавил... Ох, незамолимый грех!.. А Карп Лукич свое: "Хоть бы помереть скорее, Галанец: один конец, а домой и идти не к чему". Все-таки идем сколько можем, а за нами лошадь колченогая ковыляет. Мы остановимся - и она встанет. Когда весь харч вышел, Карп Лукич и говорит: "Мы ее приколем"... Ну, мне это уж против сердца пришло. "Что вы, - говорю, - сударь, какие вы слова выговариваете, точно на нас и креста нет... Да и не об этом теперь думать надо: хоть бы господь христианской кончины сподобил, а вы лошадь колоть. Не татары мы, слава богу..." В одном месте нашли замерзлого человека из нашей партии. Ну, совсем у смерти... конец... И что же бы вы думали, сударь вы мой? Наша лошадь-то ковыляла за нами, а потом вперед нас пошла. И как идет: пойдет, пойдет и остановится, чтобы мы подошли. "Ой, - говорю я Карпу Лукичу, - жилье она чует..." Голод уж очень донимать нас стал, отощали вконец и только кору осиновую жевали. Только этак мы идем за нашей лошадью, я вижу под снегом будто след. Показываю Карпу Лукичу, а он не верит: наваждение, говорит. И что бы вы думали, сударь мой? Ведь вывела она нас, эта самая лошадь, прямо на партию привела - к Недошивину; храпом своим лошадиным учуяла живых людей. Пришли мы к Недошивину ни живы, ни мертвы, да так нас из тайги и домой отправили, а Карп Лукич с этого самого времени замолчали. До самой своей смерти ни единого словечка не вымолвили; то ли это с голоду, то ли с заботы, или поблазнило чем, - не умею сказать. Имение все разорили, - одним словом, все богатство по ветру разнесло... Вот он какой, клад-то, на Поцелуихе выдался нам... Вася, да ты никак спишь?


V


Когда Анна Галактионовна проснулась на другой день в своем номере, первой ее мыслью было: где Васька? Положим, это не первый раз, что он ночевал где-нибудь в бильярдной, - и притом без сапог далеко не уйдешь, - но все-таки она встревожилась и позвонила.
- Позовите ко мне Василия Карпыча, - приказала она номерному лакею.
- Их нет-с...
- Как нет? Куда он без сапог уйдет?..
- Так точно... С нашим маркером ушли-с; Галанцем называется, то есть маркер. Он им и сапоги приспособил... Надели котомку и ушли...
- Это интересно, куда они могут уйти...
- А пошли какой-то клад разыскивать... Конечно, не от ума, а только у старика-то деньги с собой. На смертный час готовил, а теперь дело повернулось на клад...

Через год в одной из сибирских газет было напечатано коротенькое известие, что поисковая партия наткнулась в тайге у китайской границы на два "неизвестных трупа" - очень может быть, что это были старик Галанец и Вася.



Романы:
Три конца (1890)
Золото (1892)
Приваловские миллионы (1883)
Черты из жизни Пепко (1894)
Хлеб (1895)

Рассказы
Золотая ночь (1884)
Сибирские рассказы
Подснежник (1886)
Клад (1887)
Пир горой (1893)
В болоте (1895)
Крупичатая (1891)
Уральские рассказы
Бойцы (1883)
Золотуха (1884)
Озорник (1896)
Верный раб (1891)
Вольный человек Яшка (1893)

Повести
"в худых душах.." (1882)
С голоду (1891)
Охонины брови (1892)
Братья Гордеевы (1897)

Детские сказки
Ак-Бозат (1885)
Балабурда (1885)
В глуши (1885)
В горах (1885)
В каменном колодце (1885)
В ученье (1885)
Вертел (1885)
Волшебник (1885)
Дурной товарищ (1885)
Емеля-охотник (1884)
Зеленая война (1885)
Зимовье на Студеной (1885)
Кормилец (1885)
Лесная сказка (1891)
Малиновые горы (1891)
Meдведко (1891)
На пути (1891)
На реке Чусовой (1883)
Около нодьи (1891)
Под домной (1891)
Под землей (1891)
Постойко (1891)
Приемыш (1891)
Серая Шейка (1891)
Упрямый козел (1891)




 
главная | добавить в избранное © 2008 - Мамин-Сибиряк Д. Н.